...

[levkonoe]

....Ребе сидел в глубоком кресле, вглядываясь в табличку с именами Б-га, стоявшую перед ним на большом столе, покрытом скатертью из коричневого бархата. Длинные седые пейсы с соломенным отливом, ниспадая из-под чёрной шляпы, сливались с бородой, такой же седой и длинной. Белый, шитый золотом халат с широкими рукавами и жёлтые огоньки двух свечей в массивном серебряном подсвечнике.
– Садись, – сказал ребе. – Давай "квитл".
Шая отдал листок и присел возле стола. Окна в кабинете были прикрыты ставнями, и всё пространство мира словно бы замкнулось в промежутке между двумя язычками пламени.
– Ты ищешь справедливость... – вдруг спросил ребе. Вернее, не спросил, а произнёс полуутвердительным-полувопрошающим тоном.
Шая даже не удивился, откуда ребе известен его вопрос. Ему представлялось естественным и нормальным, что этот человек знает о нём всё.
– Да, – сказал он. – Я хочу понять, почему меня преследуют неудачи, за что я страдаю?!
Ребе не ответил. Он сидел, глядя на табличку, словно прислушиваясь к чему-то, и тишина, прерываемая потрескиванием фитилей, казалось, была наполнена звуками, слышимыми только ему.
Внезапно глаза его начали прикрываться, голова клониться всё ниже и ниже, и вдруг, опустив подбородок на грудь, ребе заснул.
Шая оторопел Он ожидал чего угодно, но только не этого. "Устал, наверное, старик, – подумал он с неожиданной нежностью, – вот и сомлел в тишине."
Ребе спал так сладко и заразительно, что и Шае захотелось закрыть глаза. Несколько секунд он боролся с искушением, а потом опустил веки и погрузился в блаженную дрёму.
И приснился Ишаягу Райсеру странный сон. Он увидел свою смерть, похороны, плачущую жену, памятник на могиле; потом земля поплыла куда-то вбок – и он оказался на небесах. Где находилась комната с тремя судьями и громадными весами посередине, он не смог бы объяснить даже под пыткой, но точно знал, что дело происходит в другом мире, а эти трое – будут его судить.
– Внесите грехи Ишаягу Райсера, – приказал первый судья, и ангелы в черных одеждах с трудом втащили огромный ящик, похожий на тот, в котором Шая отправлял в Израиль багаж.
– Поставьте их на весы, – сказал второй судья.
Ангелы заволокли ящик на одну из чаш, и он гигантской своей тяжестью словно припечатал её к полу.
– Внесите добрые дела Ишаягу Райсера, – провозгласил третий судья.
Ангел в белых одеждах осторожно поставил на вторую чашу маленькую шкатулку. Стрелка даже не дрогнула.
В комнате воцарилось молчание, и Шая понял, что дело принимает дурной оборот. Жуткий, невообразимый страх охватил его. Все боли и ужасы, перенесенные там, на Земле, казались ничем по сравнению с секундой этого страха.
– Внесите страдания Ишаягу Райсера, – приказал первый судья.
Ангелы в белых одеждах принялись укладывать на весы какие-то кулёчки, свертки и пакеты, с появлением каждого из которых Шае становилось чуть легче. Ангелы несли и несли, и вот стрелка весов, казалось безнадёжно загнанная в угол, дрогнула и поползла к жирной красной черте, разделяющей шкалу. Стрелка подбиралась всё ближе и ближе, она почти уже прикоснулась к черте кокетливо изогнутым боком, как вдруг ангелы остановились.
– Почему вы стоите! – вскричал Шая, – несите ещё, скорее несите ещё!

В этот момент он проснулся. Тихонько потрескивали фитильки, и ребе смотрел на него ясными, спокойными глазами.
– Я что-то не пойму, реб Ишаягу,- сказал он, – вы просите избавить вас от страданий или добавить ещё?

Яков Шехтер ЕВРЕЙСКОЕ СЧАСТЬЕ  или СУДЬБА КОНФОРМИСТА