(no subject)

[levkonoe]

(продолжение прогулки по Городу детства) ...Площадь где стоял Пяца-рынок. Так было написано на полукруглом павильоне, так мы и говорили, в одно слово - "пяцарынок" (хотя по-молдавски "пяца" это и есть рынок). Она тянулась мимо нового парка и плавно сливалась с площадью, где возвышался Дом Советов с какими-то полуколоннами и флагами на фасаде, и каменный Ленин, поводящий рукой в направлении светлого будущего. А напротив Дома Советов был гастроном. В том доме, где был этот гастроном, когда-то совсем уж давно жила моя другая бабушка. Но она уехала, когда я была еще маленькая, и я ее вообще не помню. Ни внешности, ни голоса. А еще в том доме жила портниха Манечка. О, Манечка!.. Мы "обшивались" у двоих - у Саши и у Манечки. Это было важно, потому что в магазинах одежды продавалось страшное. У Саши я не любила шить, хотя она жила в соседнем подъезде и дружила с бабушкой. В детстве меня пугал ее громкий и грубый прокуренный голос (папиросу она не вынимала изо рта), и размашистые манеры "старой комсомолки". Так же она и примерку делала - высокая, худая и резкая, тормошила меня, шарпала, одновременно громко обсуждая с ЛР школьные дела. Шутила грубовато, что меня тоже смущало и напрягало. Шила она всегда впритык, все обрезано до швов. Несмотря на то, что она работала библиотекаршей в школе, в доме у нее книг почти не было, только какие-то ужасные советские дамские (это сочетание еще ждет своего исследователя!) и производственные романы (растрепанные "Роман-газеты", кто помнит), и мятые выкройки. И в квартире было неуютно, как-то пусто, хотя и светло. Ее сын учился (кажется в физкультурном) где-то в другом городе, мужа как будто не было. Потом с этим сыном вышла история - он вечером на улице спас от хулиганов девушку, и у них возгорелся роман, который и закончился женитьбой. Почему-то Саша восприняла это как ужасную трагедию - несколько месяцев она плакала, не осушая глаз, вся распухла от слез, ходила в аптеку и просила не то успокоительного, не то яду - "у меня сын женился!"... - "так радоваться надо" - удивлялись в аптеке. Но любовь оказалась сильнее, и сын - молодец - не дал себя развести. Потом уж она примирилась, и хотела установить отношения с ними, но, кажется, невестка относилась к ней очень прохладно, что легко понять. В общем, впечатление о ней - что-то угловатое, шумное и даже лошадиное. ...Не то Манечка. Фамилию ее я и не знала. Это был тихий и темный еврейский дом, с портьерами, с пианино (а как же, старое такое потертое немецкое пианино), с совершенно особенным запахом еврейского дома - такая смесь как бы шкатулки с пуговицами (у нее ведь тоже свой запах) и корицы. Роскоши никакой, все старенькое, но такой какой-то мирный и темный извечный порядок... Помню странным образом застеленную кровать - ровным-ровным уступом, наподобие дивана, и вообще все такое коричневое, цвета старого дерева. На стенах фотографии в рамках. В той комнате, где она шила, конечно, коробки с булавками и нитками, недошитая работа и прочее. Старинный ножной Зингер. Манечка была невысокая, черноглазая, ходила как утка (может быть, у нее было что-то с ногой), всегда улыбалась. Внешность и разговор были настолько типичные, что хоть в музей ее с этикеткой "галутная еврейка, ашкенази", впрочем, как и ее молчаливый муж, тоже апокалипсично типичный галутный еврей. Она и кахтавила очаровательно, и выпевала концы предложений вверх... А он молчал ужасно выразительно: печально, смиренно, и даже может и ласково-насмешливо. Их взрослый сын тоже учился где-то в другом городе. (Думаю, что к его женитьбе они отнеслись совсем иначе). Она всегда интересовалась, удобно ли мне, не тянет ли "п'хоймочка", нравится ли мне, и где я хочу "ка'хманчик". Шила всегда с "запасом" - на вырост, чтобы можно было "потом выпустить". Помню, меня удивило, что она выдергивает нитки наметки и не выбрасывает их, а вдевает в иголку опять, но потом я сообразила, что при ее объемах работы это, наверно, имеет значение, тем более, что тогда и нитки тоже надо было "доставать". Удивительно, что я вспоминаю Манечку вместе с запахом их дома и чувством чего-то малообъяснимого -но вечного. Хотя вообще не очень понятно, как можно помнить запах - нечто принципиально невербализуемое...